К счастью, на этом пути существуют определенные ориентиры, как в области самой науки, так и в области религии или богословия. Из истории естествознания мы знаем множество примеров того, как величайшие ученые прошлого сумели в себе сочетать религиозную веру и научную проницательность. Среди них следует особо отметить Г.Галилея, которому одним из первых пришлось отстаивать независимость научного исследования от возможных богословских интерпретаций, при этом, делая акцент на том, что книга природы и книга Откровения не могут противоречить друг другу. Центральным тезисом в полемике Галилея с кардиналом Беллярмино в 1616 г., изложенным им в письме к герцогине Христине Тосканской[17], было то, что если наши научные концепции вступают в видимое противоречие со Священным Писанием, то следует потрудиться над более глубоким проникновением в смысл Священного Писания, чем пытаться опровергнуть данные науки, основанные на разуме и фактах. Для Галилея наука и Священное Писание могут находиться только в кажущемся противоречии, которое должно разрешиться при условии, если мы попытаемся вникнуть в скрытый смысл Священных текстов, выделить в них то главное, что они хотят сообщить нам. Именно поэтому Галилей приводит слова Блаженного Августина: «Библия учит нас тому, как взойти на небо, а не тому, как движется небо»[18]. Вторым важным критерием для галилеевского понимания соотношения религии и науки является то, что никакое авторитетное мнение не может являться основанием для научного знания. Таким основанием являются только наблюдения и эксперименты. Если бы понимание взаимоотношения науки и религии, предложенное Галилеем, разделяли и богословы, и ученые, то конфликты между научным и религиозным мировоззрением не приобретали бы столь большой остроты, как в случае с Галилеем, но разрешались бы путем всеобъемлющей дискуссии по данным вопросам.

    Перед верующим ученым стоит сегодня непростая задача. С одной стороны, занимаясь научной деятельностью, он должен по самому определению естествознания руководствоваться в своем объяснении мира исключительно естественными причинами, физическими закономерностями, поскольку привлечение любой нефизической реальности автоматически выводит его за рамки науки. С другой стороны, он постоянно ощущает необходимость обнаруживать «действия Божии в мире», которые проявляются в гармонии мироздания как целом и подвигают его к прославлению Творца.

    Гармония мироздания с наибольшей очевидностью открылась ученым в XX столетии, когда была разработана величественная картина происхождения космоса. Космологические концепции XX века впервые в рамках науки поставили перед учеными вопрос о начале мироздания, и о Первопричине этого начала. Это, конечно, не означает, что в XX веке ученому стало легче быть верующим. Это говорит всего лишь о том, что наука XX столетия стала более открытой по отношению к религиозному мировоззрению. Особенно важным в этой связи явлением стало введение и интерпретация Н. Бором принципа дополнительности.

    Основатели квантовой физики Н.Бор и В. Гейзенберг видели в принципе дополнительности аргумент в пользу не только возможности, но и необходимости сосуществования научного и религиозного мировоззрения в XX веке. Это, конечно, не могло не изменить образ взаимоотношения науки и религии как постоянной вражды, который был создан историками эпохи Просвещения. На смену этому образу вражды, закрепленному в XIX вв. работах Джона Дрейпера («История конфликта между религией и наукой»)[19] и Эндрю Уайта («История войны науки с теологией»)[20], пришел образ сотрудничества, в котором взаимоотношение науки и религии мыслится как признание компетентности каждой в своей собственной сфере и взаимной ответственности за будущее человечества. Обратимся теперь к более подробному рассмотрению того вклада, который внес принцип дополнительности в диалог науки и религии.

    Принцип дополнительности был введен в научный дискурс в 1927 г. Нильсом Бором, который использовал его для того, чтобы описать то, что он считал наиболее фундаментальным принципом реальности, обнаруживающим себя в квантовой физике. Следует отметить, что сам Бор никогда не давал точного определения дополнительности. Можно использовать следующее определение дополнительности, предложенное Штиллфридом: «Дополнительность предполагает обращение к описаниям, которые являются максимально несовместимыми и взаимно исключающими, хотя с необходимостью описывающими один и тот же предмет»[21].

    В виду парадоксальности, присущей этому утверждению, становится понятно, почему Бор никогда явно не пытался определить его, но предпочитал лишь имплицитно использовать. В физике принцип дополнительности означает, что квантово-механические объекты с необходимостью должны описываться в различных экспериментальных ситуациях взаимоисключающими терминами: «… невозможность объединить феномены, наблюдаемые при различных экспериментальных обстоятельствах в одной классической картине подразумевает, что такие очевидно противоречивые явления должны рассматриваться как дополнительные в том смысле, что принятые вместе, они представляют все определенное знание об атомных объектах. В самом деле, какое-либо логическое противоречие в этих отношениях исключено вследствие математической согласованности формализма квантовой механики, которая служит тому, чтобы выразить статистические законы, проявляющие себя в наблюдениях, сделанных в данном наборе экспериментальных условий»[22].

    Несмотря на то, что существует вполне определенное физическое содержание этой концепции, сам Бор использовал свои мысли о дополнительности применительно к различным ситуациям. Он рассматривал дополнительность как наиболее фундаментальный принцип существования целого. По мнению Бора, мы являемся закованными в оковы наших способов познания и языка. Мы просто не имеем в нашем распоряжении инструментов, которые могут охватить всю реальность в одной картине или модели. Тем не менее, Бор занял критическую позицию по отношению к кантовской концепции, что люди являются навсегда связанными априорными наблюдательными предпосылками и категориями понимания. Как отмечает Каллио-Тамминен: «Даже если время, пространство и причинность являются естественными и неизбежными методами структурирования хаоса наблюдаемого материала, предлагаемого чувствами на макроскопическом уровне, исследование может, согласно Бору, определить границы использования этих фундаментальных понятий»[23]. В микрофизике мы получаем знание, которое не связано с повседневным языком или априорным пространственно-временным описанием. Подобное знание Кант рассматривал как полностью недоступное человеку. При интерпретации этого знания, мы вынуждены использовать классический язык, поскольку не можем понять реальность посредством использования только концепций квантовой теории. По мнению Бора, «дополнительность обеспечивает достаточно широкими рамками для того, чтобы охватить рассмотрение фундаментальных закономерностей в природе, которые не могут быть охвачены рамками единого описания»[24]. Бор говорит о том, что в каждой ситуации мы связаны нашими способностями, языком и теориями, и мы исследуем мир через очки, которые это обеспечивают. Наши наблюдательные и коммуникационные способности, и уровень знания, которым мы обладаем, неизбежно оформляет картину реальности, которую мы получаем. Бор видел, что описание не может быть использовано как прямой мост от теории к независимой реальности. Каким бы ни был действительный характер атомного мира, он не был визуализируем с помощью классических моделей, которые требовали наблюдательного окружения, независимого от влияния наблюдателя.

Если заметили ошибку, выделите фрагмент текста и нажмите Ctrl+Enter